Лидеры фолк-группы Irdorath Надежда и Владимир Калач были приговорены к двум годам колонии из-за выступлений с волынками на протестах. Оказавшись на свободе весной 2023-го, супруги покинули Беларусь и начали заново выстраивать жизнь в Берлине. Спустя месяцы тяжелой адаптации, когда ради аренды студии паре приходилось ночевать на чужом диване, артисты делятся радостной новостью: они скоро станут родителями. А еще у них выходит альбом, книга, и скоро начнется тур, который из-за беременности Надежды станет последним в 2026 году. «Зеркало» поговорило с музыкантами о долгожданном ребенке, об их новом мистическом альбоме, придуманном за решеткой, и о боли за коллегу Олега Хоменко, получившего три года колонии.
«Мы в шутку говорим, что ребенок — немец»
— Ваша семья ожидает пополнение: у вас будет ребенок. Расскажите, как долго вы к этому шли, как проходит беременность?
Надежда: Секундочку. Это исполняется впервые, раньше обсуждали только с родными. Это так сложно произнести.
Владимир: Наверное, стоит начать с предыстории. Мы уже достаточно давно вместе и планировали…
Надежда: Достаточно — это 17 лет.
Владимир: Ребенок был у нас в планах. Но случилась «корона», потом — революция, затем — тюрьма. И у нас никак не получалось, естественно. Мы устаканились здесь, в вынужденной эмиграции в Германии, получили все необходимые документы (на это ушло два года), в том числе у нас появилось место жительства (полтора года из этих двух лет мы прожили на диване у друга нашего). И как только мы все это сделали, у нас внезапно получилось.
Надежда: Мы в шутку говорим, что ребенок — немец. Потому что он ждал, пока все будет хорошо с документами. И только потом такой: ладно.
Владимир: Эпичности этому всему добавляет то, что мы впервые в жизни написали грантовый проект на запись и выпуск нашего альбома и книги, над которыми мы работали очень долго. И новости о том, что нам одобрили финансирование и что у нас будет ребенок, мы получили практически в одно и то же время. Мы решили не переносить ничего, не менять и как настоящие беларусы, не ищущие легких путей, ворваться во все и сразу.
Надежда: Как только мы узнали о том, что ArtPower (финансируемый Евросоюзом проект Беларусской рады культуры и Датского института культуры. — Прим. ред.) одобрил нам заявку, мы поняли, что у нас впереди полгода серьезной работы: написание книги, запись альбома, подготовка шоу и тура. Вывезем ли мы это, будучи в новом состоянии, мы не знали. Но сказали: «А, сделаем!» И вот мы на финишной прямой. Альбом записан и уже в производстве. Книга ушла в печать. Тур уже объявлен, билеты продаются, мы готовимся. Получается, это будет наш последний тур в этом году.
— Уже знаете пол ребенка?
Надежда: Наверное, не скажем, или…
Владимир: Нет, широкой общественности пока не будем говорить. Но мы знаем. И мы очень этому рады, конечно же. Вообще сам факт того, что это случилось, — чудо расчудесное, потому что мы знаем столько [неудачных] примеров — особенно бывших политзаключенных, людей, прошедших через репрессии. Даже среди наших знакомых есть как минимум три девушки, у которых не получалось. И все это было связано либо со сроком в тюрьме, пребыванием в СИЗО, «шоковой терапией» на Окрестина, либо вынужденной эмиграцией. По статистике у нас были очень малые шансы. Но после всего, что с нами случилось, мы, кажется, заслужили этот подарок.
— Какой срок беременности?
Надежда: Шестой месяц.
Владимир: Уже скрывать невозможно.
Надежда: Фишка в том, что я не знаю, смогу ли отыграть тур. К его старту я буду уже в начале восьмого месяца. Но пока мы репетируем, я все еще могу играть на волынке и петь. Единственное, что смешно: я играю на инструменте колесная лира (харди-гарди), которая пристегивается к талии ремнем, похожим на гитарный, только горизонтально. Обычно он был у меня на самой маленькой застежке. И есть подозрение, что скоро я его не смогу использовать, потому что осталось одно деление. На всякий случай мы репетируем две программы, и в них разная степень моего участия. Но я очень хочу быть на сцене, потому что это для меня празднование результатов шестилетней работы. Единственное, что может меня остановить, — это медицинские показатели. Мы тщательно следим, слушаем докторов. Если что-то изменится, то это будет спешл-концерт — частично либо полностью без меня. Но надеемся на план А.
«Этот альбом нас спас»
— Над новым альбомом вы работали в том числе в заключении. Поймет ли незнакомый с вашей историей слушатель, что материал был написан за решеткой?
Надежда: В книге будет четкое упоминание о том, в каких условиях это было записано. Большой акцент не на страданиях как центральном звене, а на том, как спасает созидание и фокусировка на эстетике, красоте, продолжении работы даже в таких условиях. Это вырывает из тех обстоятельств, где ты оказываешься.
И в какой-то мере этот альбом спас нас. Потому что мы продолжали работать над ним, не имея ни музыкальных инструментов, ни друг друга. Мы получили право переписки только на второй год заключения. Одно письмо дважды проходит цензуру и идет в одну сторону две недели. Потом пишется ответ, который идет тоже две недели. Было нельзя посылать ноты, за это они уничтожали письма. Ноты они называли шифром. Даже несмотря на то, что мы были всегда под надзором и у нас не было секунды в одиночестве, мы продолжали работать. И это нас просто спасло.
Но отвечая на вопрос о музыке, — нет, там не будет ни намека на тюрьму, потому что мы не хотели портить сказку. Все аналогии будут между строк. Я думаю, у нас достаточно интеллектуальная публика и все будет понятно. Но на первый взгляд там все о мифологических, красивых, прекрасных существах.
— Расскажите об этих существах. Какие из них ассоциируются с тюрьмой?
Надежда: Там будет десять легенд о различных персонажах. Мы начинали работу над альбомом еще до ареста, и песни «Ваўкалак» и «Русалка» уже публиковались в интернете. Остальные были написаны практически полностью в тюрьме. Естественно, вдохновением служили не только знания, которые уже были в голове к тому моменту, но и ситуации, и люди, которых мы встречали в тюрьме. Наверное, самый главный посыл альбома в том, что паганскія істоты (языческие существа. — Прим. ред.) беларусской культуры считаются бездуховными, бездушными. Но так их назвали христиане, потому что у них была миссия — вытеснить предыдущую религию. Поэтому христиане у нас люди очень духовные, а русалки, вадзянік (водяной. — Прим. ред.), лесавік (леший. — Прим. ред.) полностью бездуховны. И весь альбом — это поиск души там, где ее не должно быть. Эта мысль точно родилась в тюрьме, когда, казалось бы, мы были не среди лучших людей на планете, не в лучших условиях, под большим давлением. Но мы постоянно сталкивались с самым чистым проявлением человеческого благородства, когда люди помогали друг другу под угрозой наказания — не какого-то эфемерного, а совершенно реального. В наших песнях мы зачастую будем находить душу там, где ее, казалось бы, официально нет. То же самое было в нашей жизни. Мы встретились с невероятными проявлениями смелости и душевной красоты там, где ее не должно быть.
— Сопровождающая альбом книга написана на двух языках — беларусском и английском. Расскажите о ней.
Надежда: В книге все персонажи альбома будут всесторонне раскрываться. Идея направлена в первую очередь на международную аудиторию, поэтому она написана на двух языках. Там также десять разделов, каждый посвящен определенной песне — можно послушать, затем открыть раздел, посмотреть иллюстрацию, которая создана специально под этот проект и в которую тоже заложено много мыслей. Например, там будет постоянно прослеживаться фишка беларусской культуры — это лютая смесь христианства и язычества, которая до сих пор у нас существует. Там будут тексты песен и, соответственно, переводы. Будет описательная часть, где человек, полностью незнакомый с персонажем, сможет узнать, кто это. И я говорю не только о европейцах, но и о беларусах. Потому что даже члены нашей команды спрашивали нас: «Кто такая лойма, кто такие стаўры-гаўры?»
«То, что он получил реальный срок, убивает меня»
— Вам удается поддерживать контакт с аудиторией в Беларуси?
Владимир: Интересный вопрос. Еще находясь в стране, на протяжении десяти лет мы играли два-три концерта в год в Беларуси. Оставшееся время мы колесили по Европе — от Румынии до Франции. И наша аудитория по большей части европейская. Это мы сейчас делаем тур с акцентом на Польшу и Чехию, потому что очень хотим донести наше творчество до своих беларусов, которые в огромном количестве вынужденно оказались в этих странах.
Надежда: По статистике, на наших сольных концертах 80−90% публики — локальные европейцы. Нидерланды, Германия, Бельгия — где бы мы ни выступали. И 10% — это беларусы. С одной стороны, нам суперрадостно, что, абсолютно это не планируя, мы стали в какой-то особенной нише флагманами, несущими беларусскую культуру там. Люди впервые, находясь на Wave-Gotik-Treffen (крупнейшем в мире готическом фестивале), абсолютно не ожидая столкнуться с беларусской культурой, впервые о ней узнают и заинтересовываются. Потом они нам пишут и говорят: «Вау, мы хотим знать больше». И нам некуда было перенаправить их, чтобы рассказать. А теперь у нас появится такой ресурс в виде книги.
— На прошлой неделе стало известно, что вашему коллеге, музыканту группы «Палац» и этнологу Олегу Хоменко дали три года колонии. Были ли вы знакомы и как восприняли эту новость?
Надежда: Я очень сильно плакала, потому что это один из самых добрых людей в музыкальной сфере, которых я знала. Когда мы только появились из ниоткуда в Минске, начиная наш творческий путь, мы столкнулись с холодностью музыкантов, с непониманием, кто мы и что несем. Нам было сложно, потому что мы только переехали из Гродно, никого не знали. Олег Хоменко был одним из тех людей, который встретил нас распростертыми объятиями с фразой «Ой, вы мае даражэнькія, давайце я вас абдыму». Рассказывал, как десять тысяч раз голосовал за нас на «Тузіне Гітоў» (хит-парад беларусскоязычной музыки, сейчас доступен только архив сайта. — Прим. ред.), который тогда еще работал.
Если Олег был ведущим на концертах, где мы играли, то всегда находил возможность приободрить нас, зеленых юнцов. Со временем мы прониклись большой симпатией к нему. Когда «Палац» выпустил песню о котике, я написала Олегу: «Что ж вы делаете с моей душой?»
Я знаю, что он оставался в Беларуси несмотря ни на что. Мне сложно судить о причинах, и я уважаю любой выбор человека. Но то, что он получил реальный срок, убивает меня. Потому что Олег очень хороший и добрый человек, который не заслуживает таких страданий. Мы очень переживаем. Возраст и здоровье — в любом случае молодым все это терпеть как будто бы проще.
Мы очень сильно стоим на позиции, что надо делать все, чтобы политзаключенные вышли на свободу. Надеемся, что произойдет какое-то чудо — гигантская амнистия либо еще что-то. Не должны настолько хорошие люди страдать.
Владимир: Я помню наше знакомство и первую фразу Олега. Это было на каком-то фестивале, где он был ведущим, а мы играли там первый раз среди мэтров сцены и чувствовали себя очень некомфортно из-за этого. Мы остались с Хоменко в гримерке, он улучил момент и сказал: «Ребята, я вижу вас в Европе. Это не ваша сцена, вам нужно туда». А мы тогда были еще совсем зеленые, это был 2013 или 2014 год, кажется. Потом мы виделись не раз, и всегда было приятно.
Когда мы узнали о том, что его задержали, все наши надежды были на то, что обойдется штрафом, «химией» либо чем-то краткосрочным. Сейчас у меня ком в горле, я не могу двух слов связать или что-то написать даже. Потому что весь этот опыт, через который мы прошли, максимально не хочется желать никому. Тем более добрым и хорошим людям в возрасте. Потому что это группа риска и этого просто не должно случаться. Это должно закончиться. Мы все надеемся, что этот прекрасный момент наступит не через три года и не через два, а как можно раньше.
«Я бы хотела выразить полное понимание тем семьям, которые распались»
— Вы упоминали, что уже 17 лет вместе и прошли через многое — «корону», революцию, тюрьму, эмиграцию. Это приводило к кризису в отношениях или, наоборот, укрепило их?
Надежда: Мы бы соврали, если бы сказали, что нам было легко. Мы два года жили друг без друга, и мы очень изменились — в чем-то озлобились, в чем-то привыкли находиться в состоянии готовности реагировать на любую атаку. Конечно, нам нужно было знакомиться заново. И у нас не было какого-то благостного медового месяца. После освобождения мы шесть недель провели в Беларуси, решая вопросы выезда из страны, и дальше была жизнь всмятку, пока мы добрались до финальной точки.
Нам было тяжело. Мы друг друга не узнавали, потому что в письмах были очень романтические образы. А реальность не такая. В реальности мы — два уставших человека, каждому из которых нужна поддержка. И нас спасало то, что мы истерили вахтовым методом.
Да, к сожалению, мы видим, что распались многие пары, которые мы знали. Буквально несколько осталось вместе со старых времен. Мы понимаем почему: потому что невероятно сложно. Но у нас все хорошо. У нас музыка.
Владимир: Мне кажется, что у нас уже есть опыт стрессовых ситуаций, в которых нужно не поддаваться своим эгоистичным позывам, а поддерживать друг друга. Сначала мы вместе решили бросить все и уехать из Гродно в Минск. Потом — посвятить свою жизнь очень нестабильному творческому делу, и это тоже требовало поддержки друг друга. А потом случилось то, что случилось. И даже тюрьма нас не развела.
Надежда: Думаю, очень сильно помогает музыкальный проект. Потому что мы сделали одинаковый выбор, это важно. Это был не самый умный выбор. Эмигрировав, первое, что мы сделали, — решили вернуться на сцену. Нам было жизненно важно доказать самим себе, что нас не сломали. И находясь в Берлине с ограниченными финансами, мы должны были выбрать, что мы сейчас первое сделаем: найдем себе жилье или музыкальную студию. И мы выбрали второе. Полтора года не могли позволить себе жилье. Жили непонятно как, чтобы иметь музыкальную студию. Этот выбор не самый умный, но он был сделан нами обоими. Общее дело сближает.
Владимир: Тем не менее неправильно думать, что у нас нет кризисов или разногласий. Они есть — их много и гораздо больше, чем было до эмиграции. Потому что там мы были в своей тарелке — знали, где, что и как. Здесь же все совершенно по-другому. Мы все еще учимся жить друг с другом в новых обстоятельствах.
Надежда: Я бы хотела выразить полное понимание тем семьям, которые распались. Мы вообще не судим, потому что это невыносимо тяжело. Но в то же время гигантские аплодисменты тем, кто остался вместе.
— Ваш тур будет последним в 2026 году из-за беременности Надежды. Как отсутствие гастролей и выступлений на фестивалях скажется на вашем финансовом положении? У вас есть план, как зарабатывать?
Надежда: Мы в Германии, здесь сильная государственная социальная политика. Надеемся на лучшее.
Владимир: На самом деле, план есть. Мы его уже подготовили и будем развивать, пока у нас не будет концертов.
Надежда: Наш второй бизнес появился еще в Беларуси. Во время «короны» он нас спас и помогает в эмиграции. Это наша студия брейдинга IrdoArt: мастерская по безопасным дредлокам ручной работы и разным видам афроплетения в фирменной эстетике Irdorath. Это современная версия дредов, которые не остаются навсегда, их можно носить полтора месяца. Они многоразовые, их можно вплетать много раз. И для них нужно только пять сантиметров длины волос.
Дело в том, что мы сами использовали их как часть сценического образа. А потом к нам начали обращаться друзья: «О, сделайте нам». Затем — наши слушатели. Сначала это было сайд-проектом, а когда пришла «корона» и мы были закрыты в Беларуси (а наш основной заработок — в Европе), мы поняли, что этот бизнес нас очень сильно спас. Мы можем планировать свое время так, чтобы заниматься творчеством, когда хотим. Это менее стрессово, чем музыкальный бизнес. И это все о том же, чем мы занимаемся. По крайней мере, мы стараемся — создаем что-то эстетичное и заставляем людей улыбаться.
Поблагодарить за статью